Топор она держала неловко, обеими руками, что мешало ей развернуться и ударить, и кричала тихо, почти шепотом: "Не все вам, не все, не все...", но Лека испугалась, уронила чашки и бросилась в гостиную. Генеральша сидела у стола, Владислав Донатович стоял у двери, ведущей на террасу, и таким образом находился ближе к Леке, может быть, поэтому она бросилась к нему, и пока он, подхватив ее и закрывая собой, усаживал в кресло за дверью, генеральша поднялась, выступила против Сони, вырвала из рук ее топор и бросила его на стол. Когда же зять, оторвавшись от Леки, повернулся, генеральша стояла у стола, опершись рукой на Сонин топор. - Что такое, - сказала она, - причешись и обуйся. На семейном совете решено было, что больная до выздоровления останется в материнском доме, после чего они с мужем уедут к себе; Лека вернется в Москву, а Соня отправится погостить к крестной в Чернигов. Но вышло не так, как решили. Лека действительно уехала, но Владислав Донатович через месяц отправился вслед за ней. Генеральше, как могли долго, не сообщали об этом. Когда же сообщили, гнев ее был страшен: она запретила произносить имена зятя и младшей дочери и пообещала, что отринет от себя каждого, кто будет поддерживать с ними отношения или вспоминать о них. Далее она сказала, что поживет пока у Тали, чтобы не расставаться с внуками, а на будущий год, если, бог даст, эта ужасная война кончится, они - с Талей и детьми - уедут к себе в имение. Но никуда они не уехали: будущий год был 1917-й. К тому времени прабабушка была еще крепкой, но совсем седой. Город пал не сразу. Первое время вообще казалось, что все еще образуется. Еще в октябре 1920 года Василий Витальевич Шульгин говорил: "нарядная севастопольская толпа", то есть уже не публика, но еще нарядная. Как раз в октябре на Екатерининскую переселилась полковница Поливанова, давняя приятельница прабабушки, с восемнадцатилетней дочерью Лизой. Полковницу, добродушную, говорливую и хозяйственную, приняли охотно, полагая, что вместе продержаться легче: в городе было неспокойно.