Утром седьмого мая дон Хасинто де Костатс разговаривал под тентом таверны на главной площади городка с Кордобано Четвертым, только что приехавшим на своем зеленом «понтиаке». Дон пребывал в хорошем настроении, и его маленькие голубые глаза искрились удовольствием и злорадством.

— Они сделают всю работу, очистят арену, вырвут бурьян, приведут ее в первозданный вид, а потом за дело возьмусь я. Вот это и называется деловым подходом.

Он глянул на Кордобано, тот хмурился, лицо его покрылось странным, тусклым румянцем, впечатление было такое, будто за головой святого на церковном витраже проплывают грозовые тучи.

Посмотрев в ту же сторону, дон Хасинто увидел розовато-лиловый «кадиллак», демонстративно поставленный у единственного запрещающего стоянку знака в городке, возле самого подножья статуи де ла Хары.

— Рафаэлито? — произнес он. — Не стоит из-за него беспокоиться. Это, в сущности, прохвост, дамский любимчик, без достоинства, без меланхолии, без чести.

— Беспокоит меня не он, — ответил Кордобано, — а его «кадиллак». О тореро судят теперь не по тем непредвзятым меркам, что раньше. Если он приезжает на корриду в «кадиллаке», то не может быть трусом, даже если пятится от быка.

— Ты преувеличиваешь.

— Вот как? Думаете, «понтиак» не помог мне в моей карьере? Раньше, когда я приезжал на Пласа де Торос в такси, если бой оказывался посредственным, всегда винили меня. После того как приобрел «понтиак» — неизменно быка. А теперь этот наглый тип набивает себе цену, приезжая в «кадиллаке». Поверьте, дон Хасинто, это умышленный удар в спину, преднамеренно враждебный шаг.