— Если б он полагался только на мастерство, то ничего бы не добился, — сказал дон Хасинто.

— Вы истинный друг, — пылко ответил Кордобано. Некоторое время спустя на площадь въехал набитый электрооборудованием «джип».

Водитель, судя по внешности, был американцем. Белобрысым, с короткой стрижкой над напоминающим взбитую подушку лицом, усеянном веснушками, очки едва держались на крохотном носу, большие белые зубы с раннего возраста оберегались с помощью зубного порошка и науки. Рядом с ним сидела темноволосая, угрюмая жена. Оба были в джинсах и теннисках.

Через несколько минут на площадь с излишней лихостью влетел спортивный автомобиль и, завизжав тормозами, резко остановился рядом с «джипом».

— Я выжал сто пятьдесят на прямой! — объявил водитель.

— Сто сорок четыре! — воскликнула сидевшая рядом оживленная молодая женщина.

— Какая разница?

Вскоре все четверо сидели за столиком под тентом и деловито разговаривали.

Дон Хасинто и Кордобано Четвертый все еще утоляли там жажду. Побуждаемый деловым чутьем дон старательно прислушивался к этому разговору. Он немного говорил по-английски и вскоре, уловив в дискуссии за соседним столиком нотку замешательства, подался к американцам и спросил, не нуждаются ли они в чем-то. Короткостриженный представился как Баярд Бруин-младший и сообщил, что он, его друг Лейк Линквист, приехавший на спортивном автомобиле, и их жены являются директорами корпорации, выпускающей этнические грампластинки в Нью-Йорке. Они ездили в Гватемалу, чтобы записать пение кетцаля

— А с какой целью приехали сюда? — спросил дон Хасинто.

— Мы афисионадо, — с серьезным видом объявил Бруин, — и надеемся выпустить для американского рынка диск с подлинными шумами корриды — записать не только банальные шум толпы и пасодобли

Кордобано, услышав упоминание об американском рынке, затараторил, обращаясь к дону Хасинто, по-испански.