Стоило Кордобано шевельнуться, непрочная ткань раздиралась еще немного, и знаменитая кинозвезда сменила темные очки на другие, с более сильными линзами. Оставалось только побыстрее в интересах приличия убить быка и спешить в раздевалку. Кордобано, понявший его нрав, бросил на песок мулету. Бык приблизился, и, подавшись вперед, чтобы нанести coup de grace, Кордобано почувствовал, что последний миг наступил не только для быка, но и для его брюк. Обернувшись мулетой, он принял такой торжествующий вид, какой только смел. Смертоносный удар был изящным, ловким, честным.

Один остроумный горожанин крикнул президенту:

— В интересах приличия наградите его ухом, пусть прикроется!

Президент хмыкнул, однако ничем Кордобано не наградил.

Бык Рафаэлито оказался более подвижным, какое-то время он бесцельно, сердито носился по арене.

— Fuera, fuera! — закричала толпа, уже почти по привычке. Казалось, эти быки обладали всевозможными недостатками. У первого оказался физический изъян, второй был хитрым, а третий не мог сосредоточиться. Правда, он яростно атаковал лошадей, выбросил из седла двух пикадоров, но быстро потерял интерес к своим противникам и побежал искать, кого бы атаковать еще. Гнал бандерильеров до самого бурладеро и даже ударил рогами в барьер, отчего толпа ахнула.

Рафаэлито улыбнулся и посвятил быка кинозвезде, та бросила ему розу, и он демонстративно ее поцеловал. Потом выбрал место подальше от быка, расстелил там носовой платок и встал на него. Толпа зааплодировала. Бык увидел тореро, нагнул голову и пошел вперед, но внезапный сильный порыв ветра, застигший немцев врасплох, подхватил и понес на арену отбросы их пикника, будто стаю саранчи. Промасленные бумажные обертки сосисок смешались с грязными дюссельдорфскими газетами, фольгой и даже несколькими носовыми платками.