На рассвете неизвестно которого ноября самолет советской авиакомпании долго и неохотно покидал ледяную взлетную полосу аэродрома Шереметьево. Сидя у окна, Федор Павлович Соловьев, одинокий двадцатипятилетний пассажир, равнодушно следил за улетающими клоками пепельных туч, вавилонами городских новостроек и тоскливыми степными пространствами, такими же серебристо-серыми, как небеса. В салоне самолета немногочисленные пассажиры шумно и гортанно говорили на неведомом наречии. Отталкивающе красивая стюардесса в безупречной синей блузе, с глупыми злыми глазами, всякий раз, проходя мимо изменника родины, самозабвенно курившего у окна, не скрывала своего презрения. Один из пассажиров, пожилой карлик с монументальным брюхом и сизой лысиной, приблизился к одинокому пассажиру и дискретным шепотом (хотя самолет уже мчался над Польшей) спросил о причине опоздания - Соловьев появился в салоне самолета на сорок пять минут позже прочих пассажиров. Ответ был лаконичен: "Личный осмотр".

Когда утром Федор предстал перед угрюмым и угреватым таможенником, протягивая неопрятную розовую бумажку, которая была получена им в обмен на советской паспорт цвета тины, этот цербер углубился в ее изучение, потом позвонил по телефону, извергая что-то невразумительное заговорщицким шепотом, и, наконец, предложил пассажиру рейса "Москва-Вена" "пройти" в помещение таможни. Федор понял, что после этого скрипучего "пройти" ему уже никуда не выйти. Кандидат в изменники родины, арестованный на расстоянии в двести метров от взлетной площадки, то есть от взлета к свободе, - такой сценарий сбиров КГБ не был лишен некой садистской артистичности! От ярости и отчаяния Федор не запомнил, как оказался в захламленном помещении с портретами вождей и безобразной канцелярской мебелью.