Из-за шкафа вышла невысокая остроплечая пожилая личность в штатской серой одежде. Ее сопровождали две гигантские гориллы с пудовыми кулаками, которых сопровождал премерзкий запах алкоголя. Некто в сером заговорил, не представляясь. Он, вероятно, страдал язвой желудка или иными кишечными болезнями и, видимо, боролся с одолевавшей его громовой отрыжкой. Молодеческий и угрожающий голос незнакомца свидетельствовал об остром катаре верхних дыхательных путей, его лиловое лицо поминутно пересекала беглая гримаса утомления. Он извергал угрозы с такой быстротой, что на минуту Федора осенила комическая догадка: казалось, этот некто в сером хотел как можно скорее исполнить свою миссию и затем покинуть это захламленное остылое помещение, вернуться домой, принять лекарство и, выпив чай с лимоном, накрыться двумя одеялами. Две гориллы молча слушали серую личность, глядя на Федора со спокойным остервенением. Ему было предложено раздеться. Будущий эмигрант подвергся "личному досмотру"; его нательный крест и самопишущее перо конфисковали. Ледяные могучие пальцы горилл забирались ему под мышки, теребили мошонку и ягодицы. Подавив новый приступ отрыжки, некто в сером закашлялся, и на минуту хрипы и храпы заглушили его монотонные угрозы. Когда издевательский церемониал закончился, пожилой сбир, еще бледный от кашля, осклабясь и с удовольствием глядя на нагого кандидата в эмигранты, между прочим заметил, что напрасно, совершенно напрасно гражданин Соловьев надеется на своих Амитранов и что... Полярная стужа овивала нагого Федора. Через пятнадцать минут серая личность разрешила ему покинуть хлам и хлад помещения. Безличные гориллы, совершавшие "личный осмотр", мрачно сопроводили его до посадочной площадки.

Он провел в Вене два прекрасных месяца, наслаждаясь теплой зимой, заунывным фёном, прогулками в старой имперской части города и скромным весельем ночного Гринцига.