«Ну хватит!» - говорил он, словно рассердившись на себя или… или разочаровавшись. Роберт был строг к себе. Надо было знать, когда его успокаивать, а когда лучше не трогать. Мужчины вообще суровее к себе, чем женщины, вам не кажется? Или я ошибаюсь? Но когда он играл, то мог на какое-то время забывать о себе, уходить в музыку. Вот и вообразите, горит огонь - поленья потрескивают, как это у них водится, если они сыроваты, - за шторами ветер бьет в окна, - а из-под клавиш льется одна из шопеновских мелодий, похожих на смесь печали с восторгом - вот это и есть мое представление о счастье. Или просто чтение - чтение, свет ламп, шелест переворачиваемых страниц. И ты обзаводишься смелостью, потребной, чтобы испытывать счастье. Вот именно. Обзаводишься смелостью.

Надеюсь, вы не против этих моих… маленьких историй. Если хотите, можно просто пройтись по дому. Ладно, тогда ничего, если я продолжу.

Ну вот. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я так и просидела двадцать два года на кушетке - с книгой в руках и выражением идиотского блаженства на физиономии. Ну, знаете, обожающая женушка, счастливый муженек. Двадцать два года! Вот сколько мы с Робертом были женаты: двадцать два года. За двадцать два года что-нибудь да разлаживается, хотя бы немного. Я познакомилась с ним в двадцать четыре, работала в то время в Вермонте, в книжном магазине. Роберту было тридцать. Даже тогда он отличался мрачноватой красотой, которая меня просто… сразила. Красивый, сумрачный мужчина. Обреченный, как он любил говорить. Трудный, вот к чему это сводилось. Роберт был человек трудный. Но к этому можно притерпеться. Да я и сама была тогда не подарок. Неуравновешенная. Требовательная. А Роберт был очень терпелив. Терпелив с собой и с другими, терпелив со мной. И мы… как говорится, прилепились друг к другу сердцами. Да так и не разлепились. Вот в чем было все дело.