Несколько дней разговор ни о чем не заходил. Ни о чем, связанном с... Вновь наступили солнечные дни, и он мог, не вызывая подозрений, не носить длинные брюки, по-прежнему слишком длинные, все более длинные - он это знал, чувствовал это, даже не надевая их, хоть они и были укорочены. После ужина, сидя в глубоком кресле, она сказала:

- Будь добр, дай мне "Преступление в замке Хеджмур".

- А где это?

- На полке.

Он подошел к книжным полкам и наклонился.

- Не там. Выше.

Теперь он искал на полке, расположенной на уровне его глаз. Тянул время.

- Еще выше. На самой верхней полке.

Он знал, что прежде он мог доставать до верхней полки без труда. Прежде. И знал, что ей это тоже известно.

Придется встать на цыпочки. Да и то... еще неизвестно, дотянется ли. Должно быть, нет... Скорее всего нет... Наверняка нет. Он все еще не протягивал руку. Она внимательно наблюдала за ним из глубин кресла.

Вдруг он вспомнил, что в углу, между шкафом и окном, должен стоять невысокий табурет. Он повернулся, прошел в угол... Есть!

Он поставил табурет перед полками, встал на него и без труда снял с верхней полки "Преступление в замке Хеджмур", сошел с табурета, подал ей книгу.

В тот вечер - больше ничего. И на следующее утро - тоже. Но вот после завтрака, когда он с закрытыми глазами загорал на балконе...

- Встань.

Голос звучал за его спиной. Он обернулся. Она стояла в открытой балконной двери в купальном костюме. Обычно он смотрел на ее бюст сверху. Теперь, возможно, потому, что он полулежал на низком топчане, а она стояла над ним, ему пришло в голову, что он мог бы стать атлантом, подпирать приподнятыми плечами эти два тяжелых полушария, напрягать мышцы... А ведь прежде они вовсе не казались ему ни большими, ни тяжелыми. И ни слишком высокими.

Он встал. В ее левой руке была деревянная линейка, в правой карандаш. Она поставила его в дверях, прислонив к косяку.