Он не противился. Даже не изображал удивления, что было равносильно признанию своей вины. Почти. Не произнес ни слова. Смотрел вдаль, но знал, что теперь для него наступит покой. Это продлится так долго, пока будет проводиться экспертиза, сбор улик, которые, конечно же, неизбежно подтвердят его вину, но только через несколько дней. Между теоретическим подозрением и фактическим обвинением - полоса тишины.

Она горизонтально приложила деревянную линейку сверху к его голове и карандашом отметила место, где конец линейки соприкоснулся с дверным косяком. Затем с помощью сантиметра измерила расстояние от метки на косяке до пола. То есть его рост. Результат записала.

С того утра обмеры проводились ежедневно, всегда после завтрака. Он складывал салфетку и, не произнося ни слова, подходил к открытой балконной двери, становился в соответствующую позицию. Количество черных черточек на белом косяке росло. Каждый день новая метка ниже, каждая следующая ниже предыдущей, вниз, еще ниже, все более низко. Она тоже хранила молчание. Молчали оба.

На седьмой день, вернее на седьмой вечер, когда они уже молча легли рядом и погасили свет, до него донесся тихий плач.

Он ждал. Пока не реагировал. Но знал, что прекрасным дням, дням покоя пришел конец.

- За что ты так со мной поступаешь?

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ее волосам.

- Я в этом не виноват. Все происходит независимо от меня, само собой.

- Нет! Ты это делаешь нарочно.

Первая радость: возможность отрицать безнаказанно, абсолютно безнаказанно. Да, он становился меньше. Но уменьшался ли он умышленно - тому не было, не могло быть, никогда не будет никаких доказательств.

- Нет. Это само.

- Что значит - само?

- Само по себе, помимо моей воли. Неужели ты действительно думаешь, что я смог бы это делать?

Он чуть было не добавил: "...если бы не ты", но в последний момент удержался.