И пионеры с тупыми лицами в почетном карауле. Мальчики из Гитлерюгенда, два каких-то (кажется, монгольских) офицера возлагают венки. Лица, лица детей. Тяжело видеть поколение равнодушных, уже с детства зараженных апатией. И безусловно, это наша вина, а не людей с мясными лицами. Даже в том, что они сначала кладут цветы Сталину, а потом -- Анне Андреевне, тоже мы виноваты. И все на крови и слезах, все в грязи. Собственно, вся наша жизнь -- вокзал, как сказала Цветаева. Вечное ожидание поезда, нашего русского поезда, билеты на который покупали еще наши деды. А мы храним их до сих пор, эти пожелтевшие картонки, в надежде уехать. Господи, я готов опоздать, отстать, ползти по ржавым рельсам. Но куда? Толпа инвалидов, попрошаек. Милые, родные русские люди без ног. У вас -- "враги сожгли родную хату", у меня -- "дальняя дорога с бубновыми хлопотами". Красномордый, видавший виды носильщик распихивает их двумя моими чемоданами, они валятся на заплеванный перрон, но тут же поднимаются, как ваньки-встаньки. Аналогия очевидная, слезы сами потекли. Нервы, нервы ни к черту. Уже полвека мы без ног, нас бьют, а мы встаем, нам мочатся в лицо, как мочился мне Николай Петрович на первом допросе, а мы утираемся. Хорошо, что проводница, а не проводник. Но жуткая, однако, физиономия: Nehmen Sie, bitte, Platz. Она смотрит на меня очень не хорошо. Это взгляд тотального непонимания, агрессивного неприятия, взгляд ментальной невыносимости. Пропасть между нами, увы, онтологична. Носильщик внес чемоданы, и сразу приятный сюрприз: я один в купе. Начало ли это белой полосы? Дай Бог. Самое скучное на свете -- купе международного вагона. Что может быть тоскливей этих буковых панелей, никелированных поручней, шелковых занавесок и плюшевых диванов? Но сколько тревоги в этой тоске, сколько ожидания. Полгода назад черным декабрьским вечером я мечтал о том, как войду в это скучное купе. Сяду. Тронется поезд, принесут чай, покатится вареное яйцо по столику. Слава Богу! Теперь еще пережить бы угрюмый ритуал, так сказать, -- евхаристию МПС.