"Клевый Алёша, а, Виктор, вы не находите?" - спросил я, слегка обнаглев от сухого вина. Ревякин еще раз собрал губы обросшего волосами рта в хоботок и скорчил гримасу ненависти. Видимо, иностранные "коры" не баловали Ревякина, редко брали интервью, где бы он мог подробно разоблачать "маразм советской демократии", поэтому он и не приветствовал бесполезные контакты с теми, кто явно не относился к контрэлите. И опять меня поддержала норвежская баронесса: "Цто вы, Гаик, Алёша цюдесный царицёк". Мы распили с ней под Димитревича и вторую бутылку рислинга. Зимою нелегко захмелеть от такого слабого напитка.

Люди собрались башлевитые, исключая меня, супруги Ревякины, кореша академиков и членов Союза писателей, со связями повсюду, хозяйка квартиры Елена Виверова тоже где-то умудрилась вымутить весь этот антиквариат. Чувствовалось, что в Москве у них как бы свое государство, нация, причем женщины этой нации все уродины. Сравнительно обездоленной смотрелась внучка барона Соренсена, ведь её массовик-затейник и организатор диспутов сидел в колонии - хуй знает кого ловят наши гебисты! Будучи в состоянии воспроизвести логику их бессмысленной деятельности, я четко вижу, как коллекционеры Джона Колтрейна и Майлса Девиса хапают и сажают жалких любителей самодеятельной песни, делая их героями несуществующего сопротивления в бараньих глазах обывателя. Итак, затейник находился в лагере, где занимался плетением сеточек для картошки. Баронесса боролась за его освобождение и нигде не работала. Тем не менее, придурок Гуля доложила мне, что в шифоньере её сиятельства уже висит три шубы из натурального меха - вот для кого губят красивых и беззащитных животных! Скажите мне, какая жена человека, промышляющего плетением сеточек, наживет за три года три дохи и наверняка еще кое-что, о чем не положено знать таким, как слабоумная Гуля. Мысли... Наблюдения...Выводы...

Одинаковые, словно лошадки и утки на карусели, инакомыслящие начинали мне надоедать.