— Кому участок достался, тот пусть и засыпает.

— А почему одному достались траншеи, а другому нет? Почему я один должен засыпать — нешто я хуже других? Я их нешто выкопал? Я один доски оттуда таскал? Как за материалом — все тут как тут, а засыпать — мне одному. Нешто это дело…

Пастор протер очки и опять нацепил их. Пальцы у него двигались слишком торопливо.

— И всегда-то вам плохо, Абрик, ничем вы не довольны. А ведь вам досталась лучшая земля.

— Лучшая земля… Какая это лучшая… Еще один участок — туда-сюда. А что на пригорке — не растет там ни черта. Сплошная глина — в сушь хоть молотком ее разбивай.

И каждый посмотрел на поле густой яровой пшеницы, словно угадав, о чем думает другой.

— Пшеница у вас превосходная, Абрик. Один белый хлеб будете есть.

— А вам досадно?

Пастор снова потянулся за очками, но сдержался.

— Нет, мне не досадно. Я никогда никому не завидую, я всем желаю добра. Если кому причитается по праву и справедливости.

— А мне не причитается? Я слыхал, вы собираетесь оттягать у меня этот участок?

— Потому что он принадлежит мне — по праву и справедливости.

— Чудная это справедливость. Я двенадцать лет платил вам, а до вас Арпу, аренду за этот глиняный бугор. А теперь, когда у меня появились эти четыре пурвиеты, на которых кое-что растет, вы норовите оттягать их у меня. Это называется по праву и справедливости. Только ничего у вас не выйдет. Центральный комитет утвердил

— А я обжаловал решение в сенат.

— Вон что! Хорошо — нечего сказать. А еще пастор. Вам надо было на адвоката учиться. Барышник бы из вас хороший вышел!

Пастор Зандерсон больше не слушал. Он был уже возле развалин погребицы, однако остановился, перевел дух, лишь когда его заслонили кусты бузины. От возбуждения дрожали руки, сердце учащенно билось. Кровь стучала в висках, а он все еще слышал, как Абрик, проходя по двору, бранился на чем свет стоит.