Кусок за куском, шоколад вошел в меня. Я заметила, что на конце почившего лакомства была рука, и что в конце этой руки было тело, над которым возвышалось доброжелательное лицо. Голос во мне сказал:

- Я не знаю, кто ты, но поскольку ты принесла мне поесть, ты - кто-то хороший.

Две руки подняли мое тело из кровати, и я оказалась в чужих руках.

Мои ошеломленные родители увидели бабушку, несущую довольного и послушного ребенка.

- Представляю вам мою лучшую подругу, - с триумфом произнесла она.

Я милостиво позволила передавать себя с рук на руки. Мои отец и мать не могли дать себе отчета в этом превращении: они были счастливы и обижены. Они расспрашивали бабушку.

Та удержалась от разоблачения природы секретного оружия, к которому она прибегла. Она предпочла позволить витать над этим тайне. Ее заподозрили в колдовских чарах. Никто не мог предвидеть, что зверь запомнит изгнание злого духа.

Пчелы знают, что только мед дает личинкам вкус к жизни. Они бы не дали миру столько рьяных медоваров, если бы кормили их пюре с кусочками мяса. Моя мать имела свои теории насчет сахара, который считала причиной всех бед человечества. И однако именно "белому яду" (как она его называла) она была обязана своим ребенком с приемлемым отныне поведением.

Я понимаю себя. В возрасте двух лет, я вышла из оцепенения, чтобы открыть, что жизнь была долиной слез, где ели вареную морковь с ветчиной. У меня было чувство, что меня надули. Для чего стоило рождаться, если не для познания удовольствия? Взрослым доступна тысяча видов сладострастья, но ребенку только сладости могут открыть двери наслаждения.

Бабушка наполнила мне рот сахаром: внезапно, дикий зверь узнал, что все мучения были оправданы, что тело и мозг служили для ликования, а, стало быть, нечего было упрекать ни вселенную, ни себя самое за собственное существование. Удовольствие воспользовалось случаем, чтобы дать имя своему инструменту: его назвали Я, - и это имя за мной сохранилось.