До белого шоколада я не помню ничего: я должна довериться свидетельствам моих близких, интерпретированным мною. В дальнейшем, информация идет из первых рук, тех самых, которые пишут.

Я стала ребенком, о котором мечтают все родители: одновременно тихим и шустрым, молчаливым и присутствующим, забавным и размышляющим, энтузиастом и метафизиком, послушным и самостоятельным.

Впрочем, моя бабушка и ее сладости гостили в Японии только месяц: этого было достаточно. Удовольствие побудило меня к действиям. Мои отец и мать вздохнули с облегчением: после овоща, которого они имели в течение двух лет и бешеного зверя за полгода, наконец, они имели что-то более-менее нормальное. Меня начали называть по имени.

Прибегая к известному выражению, необходимо было наверстать потерянное время (я не считала его потерянным): в два с половиной года человек должен ходить и говорить. Я начала с ходьбы согласно обыкновению. Ничего необычного в этом не было: встать на ноги, чуть не упасть вперед, удержаться одной ногой, потом произвести танцевальный шаг другой ногой.

Ходить было очень полезно. Это позволяло двигаться вперед и видеть пейзаж лучше, чем на четвереньках. А кто сказал "ходить", сказал и "бегать": бег был баснословной находкой, которая делала возможным бегство. Можно было завладеть запретной вещью и умчаться, унося ее в укромное место, никем незамеченной. Способность бегать позволяло оставлять безнаказанными предосудительные поступки. "Бегать" - было глаголом бандитов с большой дороги и всех героев.

Проблема речи была в выборе: какой объект выбрать первым? Я могла бы выбрать такое необходимое слово, как "засахаренный каштан" или "пипи", или же такое красивое название, как "шина" или "скотч", но этим можно было задеть чувствительность. Взрослые - натуры обидчивые: им необходимо все классическое для осознания собственной значимости. А я не хотела, чтобы мне делали замечания.