Кашима-сан отвергала меня. Она меня отрицала. Также, как существует антихрист, она была анти-я.

Я прониклась к ней глубокой жалостью. Как должно было быть тоскливо не обожать меня. Это было видно: Нишио-сан и другие верные мне светились счастьем, потому что любить меня было для них благом.

Кашима-сан не позволяла себе отдаться этой чудесной обязанности: это читалось в прекрасных чертах ее лица, в выражении суровости и отрицания. Я крутилась около нее, наблюдая, выискивая причину отсутствия поклонения мне. Никогда бы я не могла себе представить, что дело было во мне, так сильно было мое убеждение в том, что я с головы до ног являлась неоспоримой ценностью планеты. Если аристократка-гувернантка не любила меня, значит, у нее была какая-то проблема.

Я нашла ее: с помощью тщательного наблюдения за Кашима-сан, я заметила, что она страдала от сдержанности. Каждый раз, когда представлялся случай порадоваться, насладиться, восхититься чем-то, рот благородной дамы сжимался, губы становились неумолимыми: она сдерживала себя.

Словно удовольствия были недостойны ее. Словно радость была отречением.

Я пустилась в некоторые научные опыты. Я принесла Кашима-сан самую красивую камелию из сада, уточняя, что я ее сорвала для нее: искривленный рот, сухое спасибо. Я попросила Нишио-сан приготовить ее любимое блюдо: она приготовила нежный шаван муши, который был съеден кончиками губ при полной тишине. Заметив радугу, я прибежала позвать Кашима-сан, чтобы она полюбовалась ею: та пожала плечами.

Тогда, исполненная великодушия, я решила подарить ей самое прекрасное зрелище, которое только можно было себе представить. Я переоделась в наряд, который мне подарила Нишио-сан: маленькое кимоно из розового шелка, украшенное лилиями, с широким красным оби, лакированными гета и зонтиком из пурпурной бумаги с летящими белыми цаплями. Я выпачкала губы в материнской помаде и пошла полюбоваться на себя в зеркале: сомнений быть не могло, я была великолепна. Никто бы не устоял при подобном появлении.