Однажды вечером я сказала бутону на стебле: "Цвети." На следующий день он превратился в пышный белый пион. Не было сомнений, я обладала властью. Я рассказала об этом Нишио-сан, и она это не опровергла.

Со времени пробуждения моей памяти, в феврале, мир не переставал распускаться. Природа присоединялась к моему восшествию на престол. Каждый день сад был роскошнее, чем накануне. Цветок увядал лишь для того, чтобы возродиться еще краше чуть дальше.

Как люди должны были быть мне благодарны! Как их жизнь должна была быть грустна до меня! Потому что это я принесла им эти бесчисленные чудеса. Так что же могло быть естественнее их обожания?

Однако, существовала логическая проблема в этой апологетике: Кашима-сан.

Она не верила в меня. Это была единственная японка, которая не принимала новую религию. Она меня ненавидела. Только специалисты по грамматике могут быть настолько наивны, чтобы думать, что исключение подтверждает правило: я не была им, и случай с Кашима-сан волновал меня.

Так, когда я ходила в кухню вкушать мою вторую пищу, она не позволяла мне есть из своей тарелки. Изумленная такой дерзостью, я запустила руку в ее еду: это стоило мне пощечины.

Раздосадованная, я ушла плакать к Нишио-сан, надеясь, что та накажет безбожницу; но ничего не произошло.

- Ты считаешь это нормальным? - спросила я ее с негодованием.

- Это Кашима-сан. Она такая.

Я спросила себя, можно ли было принять такой ответ. Имеют ли право бить меня единственно потому, что ты "такой". Это было чересчур. Неповиновение моему культу могло привести к непоправимому.

Я приказала, чтобы ее сад не цвел. Казалось, ее это не взволновало. Я заключила из этого, что она была равнодушна к прелестям ботаники. На самом же деле, у нее просто не было сада.

Тогда я избрала более милосердную тактику и решила соблазнить ее. Я выступила вперед и протянула ей руку с великодушной улыбкой, такими изображены Бог и Адам на потолке сикстинской капеллы: она отвернулась.