ведь я не могу вспомнить ничего, кроме этой катастрофы... Если вам назовут мое имя, знайте, - оно фальшивое. А если я сам начну нести всякий вздор о приключениях на островах, считайте это бредом. Все это осколки... я сам не пойму чего... из них уже не сложить истории человека. Человек весь в том, что ему еще осталось свершить. Остальное - осколки и обломки, в которых сразу не разберешься. Да, да, иной раз человек выкопает чтонибудь из прошлого и думает: это я. Но со мной дело хуже, сестрица: случилось что-то такое, отчего моя память разбилась вдребезги, и в ней не осталось ничего цельного, кроме мысли о том, что я собирался еще совершить".

VI

Сестра милосердия рассказывала, слегка покачиваясь и не поднимая глаз, словно повторяла текст, выученный наизусть.

- Удивительно, как ясен и неясен одновременно был этот сон. Не знаю, где происходило дело. Он сидел на деревянных ступеньках, которые вели в какую-то соломенную хижину. - Она запнулась. - Да, эта хижина стояла на сваях, как стол на ножках...

А он сидел, расставив ноги, на нижней ступеньке и выбивал пепел из трубки об ладонь другой руки.

Голову он наклонил так, что виден был только белый шлем, казалось, что голова у него перевязана.

- Вы должны знать, сестра, - продолжал он, - что я не помню своей матери. Собственно, я никогда ее не видел, но в памяти у меня осталось какое-то пустое место, где чего-то недоставало. Вот видите, моя память и раньше была неполной, в ней не хватало матери. - Он кивнул головой при этих словах. - И потому на карте моей жизни никогда не исчезнет белое пятно. Я не мог познать самого себя, ибо не знал матери...

Что касается отца, - продолжал он, - то скажу вам откровенно: в наших отношениях не было ни сердечности, ни доверия. По правде сказать, нас разделяла глухая непримиримая вражда. Дело в том, что мой отец был на редкость примерный человек.

Он занимал видное положение в обществе и был преисполнен сознания, что неукоснительно выполняет свой долг, который он считал смыслом жизни.