А Дмитрий уже рубился с другим рыцарем.

Обгоняя князя, в сечу рвались переяславские дружинники. Теперь князь видел впереди только их спины, поблескивавшие железом кольчуг, наклоненные вперед остроконечные шлемы.

Подъехал воевода Федор, укоризненно посмотрел на погнутые и исцарапанные доспехи князя:

— Поберегся бы лучше, княже. И без тебя есть кому биться. Не простой, чай, ратник, а предводитель войска…

— На бранном поле все мы ратники, — не согласился Дмитрий.

Рыцари отчаянно отбивались, и неизвестно еще было, на чью сторону клонится чаша победы, пока не подоспело новгородское пешее ополчение.

Проворные, не отягощенные доспехами новгородцы сновали между сражавшимися всадниками, вырывали рыцарей из седел железными крючьями на длинных древках, вспарывали ножами незащищенные кольчугами животы рыцарских коней. Поверженные рыцари неуклюже ворочались на истоптанном, испятнанном кровью снегу, не в силах подняться. Тяжкая неуязвимость рыцарских доспехов оборачивалась теперь против них самих.

Третий час кипела битва. Уже не торжественно, а тревожно трубили трубы в Раковоре, будто призывая рыцарей держаться, не уступать.

Немецкое войско пятилось обратно к лесу, из которого вышло утром на бой. Дмитрий понимал, что дать рыцарям уйти — это не победа, а только половина победы. Нужно отрезать их от леса.

Будто прочитав на расстоянии мысли Дмитрия, из сечи вырвался Довмонт со своими лихими псковичами.

«Теперь немцы не уйдут!» — подумал Дмитрий, видя, как псковские дружины выстраиваются между полем битвы и лесом, перерезая путь возможного немецкого отступления.

Заметили опасность и немцы.

Кучки рыцарей, вырвавшись из сечи, скакали не к лесу, а вдоль берега Кеголы — к видневшемуся вдали Раковору. Затем в ту же сторону начало отступать и все немецкое войско.