— Кроме того,— сказал он,— понятие чести у римского сенатора несколько отличается от оного у назарея, коим являешься ты, и в этом смысле нам трудно договориться.

— Учитель говорит, что понятие чести одно для всех,— осторожно заметил Никий.

— Твой учитель,— сдерживая досаду, проговорил сенатор,— частное лицо, а я государственный чиновник, воспитатель императора и его приближенный. Легко говорить о чести, не имея ничего, не управляя ничем, не завися ни от кого.

— Мы все зависим от Бога,— твердо произнес Никий, и глаза его блеснули,— и бедные и богатые. Учитель служит одному только Богу...

— И управляет...— вставил сенатор.

— Он учит, а не управляет,— чуть понизив голос, сказал Никий.

— Хорошо, хорошо,— чувствуя, что разговор приобретает совсем не тот характер, который бы ему хотелось, примирительно проговорил сенатор.— Я не желал обидеть ни тебя, ни Павла, знаешь, как я к нему отношусь. Я очень высоко ставлю его как философа.

— Он не философ.

— Ну, как пророка, если тебе так больше нравится.

— Он учитель,— твердо произнес Никий и сжал губы.

— Пусть будет так,— почти смиренно заметил сенатор,— я не оспариваю это. Скорее я думаю так же. Но я хотел поговорить с тобой о другом.— Он сделал паузу и, пристально посмотрев на Никия, сказал: Пилишь ли, я получил письмо от учителя.

Никий спокойно смотрел на него, и в глазах его не было вопроса.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — спросил сенатор чуть нетерпеливо.

— Да,— кивнул Никий.

— Почему же ты не спросишь, о чем это письмо?

— Оно послано тебе.

«Резонно»,— про себя подумал Сенека, а вслух сказал:

— Письмо касается тебя.

— Я слушаю.

— Видишь ли,— после некоторой паузы проговорил сенатор,— учитель хочет, чтобы ты остался в Риме.

— В Риме? — переспросил Никий, и лицо его выразило крайнюю степень огорчения,— Но ведь учитель ждет меня, он сам сказал...