Эта мысль не отпускала его и тогда, когда он предстал перед Игорем.

– Челом тебе, великий князь,– громко сказал Микула, останавливаясь на пороге гридницы и снимая с головы шлем.

Игорь, стоявший у окна спиной к двери, медленно обернулся, и взгляды их встретились. Микула поразился произошедшей за последнее время с великим князем перемене. Казалось бы, перед ним всегдашний Игорь: высокий, плечистый, пышущий здоровьем и силой, не уступавший своим Дружинникам и воеводам ни в чем ни на бранном поле, ни за пиршественным столом, ни в воинских потехах на тризне У погребального костра. И все-таки нечто изменилось в великом князе: не чувствовалось в его покатых плечах и бугристых от мышц предплечьях заключенной в них силы, ушло ощущение сжатой, словно пружина, мощи из его широкой, выпуклой груди и крепких, чуть согнутых в коленях ног, готовых в любой миг перенести хозяина в прыжке на скамью ладьи либо бросить его в седло скакуна.

Пожалуй, все заключалось в глазах Игоря: отстраненных, потухших, словно смотрящих внутрь себя и живущих своей собственной жизнью. Оттого и казалось, что в гриднице два великих князя: один прежний, знакомый, полный сил и здоровья, и другой – неведомый, чужой, нерешительный и безвольный, не имеющий ничего общего с тем отважным и решительным Игорем, каковым привык его видеть Микула. Но, возможно, это лишь игра ярких солнечных лучей, щедро льющихся на лицо великого князя сквозь окно гридницы? А может, Микула застал его в ту редкую минуту, когда великий князь становится обыкновенным мужчиной, погруженным в мысли о жене, семье, домочадцах? Разве совсем недавно сам Микула не превратился из бесстрашного сотника порубежной стражи в обычного русича-мужа и русича-отца? Так почему не может быть такого и с великим князем?