Они обвенчались в Орле, где и поселились, открыв лудильное и паяльное заведение. Года два тому назад я, проездом через Орел, видел старуху-дворничиху, которая присутствовала при свадь-бе и даже со своего двора отправила Соню к венцу. Эта благоразумная баба всячески убеждала Соню одуматься, пока не поздно, и не вступать в брак каторжный и бесполезный.

"Прошку я давно знаю, - говорила она. - Человек он спутанный. У него небось и крови то в теле нет, а одна водка. А водка - водки же и просит. Ничего ты его не поправишь, а все, что ему принесешь, он пропьет; и придется тебе с ним мыкать довечное горе. И сам пропадет, и тебя погубит... вот какой это человек. Озверелый. Благодарности и нежности не разумеет, а изуверства сколько хочешь. Первая жена у него сама была брех; смертным боем дрались с утра до ночи. Да и то не стерпела - надорвалась: заморил бабу, бесстыжая душа! А тебе - куда же сладить с ним, эзопом? Если уже хочешь непременно принять на себя в супружестве трудовой подвиг, так найди жениха хорошего, трезвого, работящего... а это - что?! Сказано: гнусь - человек, гнусь он и есть..."

На уговоры старухи Соня не возражала, но принимала их - "что стене горох", и все тверди-ла, что заплатить за три спасенные души удобствами и баловством (это она то себя баловала!) своей жизни - цена недорогая; что, главное, ей бы вырастить девочек...

Старуха даже рассердилась:

- Какая тебе, мать, печаль чужих детей качать? Вот уж подлинно "старица Софья по всему миру сохнет". Сироты, конечно, жалки; хорошо призреть сироту. Да ведь ты не в монастырь идешь, а замуж. Сама учнешь рожать - не до сирот станет. Чужую крышу не кроют, коли своя в дырах...

Соня побледнела и ничего не сказала.

Уговаривала старуха и Прохора:

- Эй, Прошка! Не бери греха на душу: загубишь девку понапрасну, а себе не сыщешь ни пользы, ни радости. Неровня она тебе и не пара. Взыщется с тебя за нее.