Следовательно, Прохор тоже шел под венец, как на послух своего рода, и - не вовсе еще пропив свое мужское самолюбие - втайне немножко смущался своею будущностью. Он размышлял: "Остепениться - что говорить? - хорошее дело: попито, погуля-но, полежано на боку, нагоревано и набедовано - в достаточности; пора остепениться - благо экий клад упал с неба... Только что-то сердце щемит ровно я воли своей решаюсь... Сейчас я, хоть кабацкая затычка, живу сам себе голова; хоть жрать нечего, никому не уважаю. А барышня гнет на ту модель, чтобы меня - вроде как бы под начал. Как учнет она мною верховодить, да не стерплю я, растоскуюсь по прежней жизни..."

Будь Соня менее красива, не будь за нею тысячи рублей, Прохор, вероятно, поддался бы на старухины уговоры и сбежал бы от неравного брака, как новый Подколесин. Но пожива была слишком соблазнительна, и разыгравшиеся аппетиты заглушили в Тырине его слабые колебания...

"Эх! - решил он, - была не была! Куда не вывозит кривая? Авось - Бог милостив - не вовсе взнуздает меня барышня... Да коли и взнуздает - говорю: хуже, чем сейчас мне, не может быть ни от какой перемены жизни".

Если бы Соня захотела поддержать в муже его конфуз и робость перед нею, сознание, что она, как некое полубожество, снизошла до него, чтобы его, недостойного, спасти и возвысить от образа свинского к образу человеческому, что он всегда и во всем должник жениной доброты и благодеяний, по гроб неоплатно ей обязанный, - игра ее была бы выиграна. Из Прохора мог бы выйти если не хороший муж и человек, то послушный и опасливый раб, который, в руках умной, честной и кроткой госпожи, и сам толков, трезв, честен и работящ. Но в натуре Сони не было ни капли властности.