- При такой любви к бедным людям, - сказал ей местный священник, - вам бы следовало пойти в учительницы или фельдшерицы.

- К сожалению, батюшка, эти места все наперечет.

- Вы можете иметь протекцию: вам не откажут.

- Вы меня не поняли, я не в том смысле... Я хотела сказать, что мне пришлось бы заслонить такое место от кого-нибудь из нуждающихся более меня. У меня есть сытный кусок хлеба, а обыкновенно таких мест ищут люди, только что не умирающие от голода...

В околотке о Соне заговорили. Крестьянство видело в ней чуть не подвижницу. Становой сперва недоумевал было. Но годом позже, когда кто-то из местных охранителей намекнул, что поступки г-жи Следловской неспроста и не мешало бы полицейской власти иметь за нею глазок-смотрок, становой даже окрысился:

- А вот у нас неподалеку Пафнутий Боровский покоится. Вы бы уж заодно и к нему в раку слазили с обыском...

И лишь Соня - одна - была собою недовольна. Краснецов встретил ее на тульском вокзале: она ехала в Москву за покупками.

- Меня поразило грустное выражение ее глаз, недоумевающих, точно ждущих. Я высказал ей удивление к ее подвигу, о котором уже слышал раньше. Она покачала головою: "Не то, все не то... разве это подвиг! - "Kак же иначе-то?" Она задумалась. "Подвиг - это если кто возьмет на себя ради других великое страдание. А мне легко. Я наслаждаюсь". - "Ну, Софья Артамоновна, это уж аскетизм..." - "Я не об аскетических подвигах говорю. Страдания в миру много больше, чем в пустыне... На полу валяется; стоит только нагнуться и подобрать... И вот на это-то надо много мужества. У меня не хватает... Вы читали "Юлианя Милостивого"? - "Знаю". - "Вот..."

На хуторе она прожила около двух лет и к концу второго года совсем замолчала: одолели думы и деятельность. Ее плотно сложенные губы, неулыбающееся лицо, остановчивый, задумчи-вый взгляд смущали домашних: видно было, что Соня мучительною борьбою перерабатывает в себе какую-то новую мысль или затею.