- Часто он их так?

- А день-деньской... Покуль в питейном, потуль и молчат...

- Пьет?

- Первый на это Ирод.

- Нищие?

- И креста на шее не осталось...

Соня зашла в хатенку медника и ахнула - где и как могут жить люди. Такого убожества ей еще не случалось видеть. Девочки - одной шесть, другой пять лет - были хорошенькие, несмотря на истощение, их съедавшее, и на грязь, облегавшую их личики, тельца и лохмотья. Сам Прошка - маленький и тощий человек в немецком платье, составленном из заплат, - был бледен пьяною, серо-зеленою бледностью человека, которому водка заменяет хлеб; его избитое лицо, со шрамом над бровью, его коричневые недружелюбные глазки, полные трусливой наглости...

- Ты видел его, что так подробно описываешь, - перебил я Краснецова, или это ради пущей трагичности?

- Видал, брат; если хочешь, и тебе покажу, порадуйся, - угрюмо проворчал художник.

Все это безобразие Соню не испугало. Она сделала Прошке выговор, а он стал оправдываться, и таково уже было обаяние этой любвеобильной девичьей души, что, неожиданно для самого себя, Прошка в первый раз вдумался, откуда берется его пьянство, и заговорил с Софьей Артамоновной горячо и искренно...

- Никакой подмоги-с! - выкликал он, - окончательно! А между тем они в два рта-с пить-есть хотят, и в омут их никак невозможно, потому - душу имею и - опять же - в Сибирь! Работы не имею... Господин урядник самовар чинить в город повезли, а мне говорят: ты, пьяница, еще в кабак снесешь, пропьешь, хотя я и начальство. И так надо правду сказать, что они в своем праве: пропью-с. Потому, сударыня, не сообразишь. Что нонче, что завтра - одна судьба. Я сам-третёй теперича живу; я и в работу, я и в пропой, а тут еще идолята... С горя пьешь, с горя бьешь... Было времечко: не хуже людей жили, сударыня, пока хозяйка не померла да этих одров мне оста-вила. Без бабы как без рук, потому - разорваться мне не предвидимо никакой возможности...