Какое мучение – вытаскивать свое теплое сонное тело из гнезда и ощупью искать одежду, зная, что через час ты будешь дрожать от холода на автобусной остановке. По телевизору сказали, что нынче самая холодная зима за пятнадцать лет. Холодная, но неинтересная. Ни снега, ни инея, и даже луж замерзших нет, чтобы прокатиться. Холод, серое небо, резкий ветер задувает в оконную щель спальни. Временами Питеру казалось, что всю жизнь он только и делал, что просыпался, одевался и шел в школу, – и до конца жизни ничего другого не будет. И ничуть не легче оттого, что всем, включая взрослых, тоже приходится вставать темным зимним утром. Если бы все они договорились перестать, то и он перестал бы. Но земля продолжала вращаться. Понедельник, вторник, среда – все снова и снова, по кругу, и всем приходится вставать.

Кухня была домом на полпути от кровати до большого мира снаружи. Здесь пахло поджаренными тостами, паром из чайника и беконом. Завтрак считался семейной трапезой, но редко когда за столом сидели все четверо. Оба родителя Питера тоже ходили на работу, и всегда кто-то бегал в панике вокруг стола – искал потерявшийся документ, или записную книжку, или туфлю, – и надо было самому взять еду, которая стояла на плите, и найти себе место.

Здесь было тепло, почти так же тепло, как в постели, но не так спокойно. В воздухе летали обвинения, замаскированные под вопросы.

– Кто покормил кота?

– Когда ты придешь домой?

– Ты доделал уроки?

– Кто взял мой портфель?

С каждой минутой неразбериха и спешка нарастали. В семье было правило: прежде чем кто-нибудь выйдет из дому, в кухне должен быть полный порядок. Иногда надо было быстро схватить со сковородки свой ломтик бекона, пока из нее не скинули остатки в миску кота, а саму ее не бросили с шипением в раковину с водой. Четверо членов семьи бегали туда и сюда с грязными тарелками и пакетиками хлопьев, натыкались друг на друга, и всегда кто-нибудь бормотал: «Я опаздываю. Я опоздаю. В третий раз за эту неделю!»