Но сегодня, накануне отъезда, она не рискнула уйти к обрыву и позвала Бронина в беседку, одиноко притаившуюся в углу сада.

Свежая августовская ночь горела золотыми звездами, сияла мягким и ровным светом молодого месяца, шепталась своим стройным шопотом и пела запоздалой трелью какой-то ночной птицы… Бронин курил, и поминутно вспыхивавший огонек его сигары дрожащим светом обливал измененное ночными тенями лицо Ольги.

Она говорила своим ровным грудным голосом, сложив на коленях энергичные руки и высоко подняв к белому месяцу оживленное, странно похорошевшее лицо.

— Отец обещал писать все подробно… До операции и после… Бедная Милочка! Она должна очень страдать…

— И вы позволите мне приходить к вам ежедневно узнавать обо всем?

— Ну, конечно… Только знаете что, Владимир (она давно уже называла его полуименем), не лучше ли вам отправиться за ними?

И, задав этот вопрос, Ольга точно чего-то испугалась и смолкла.

Смолкла и птица, выводившая запоздалую трель в ближнем кусту.

Воцарилась тишина, не позволившая, однако, расслышать шелеста платья и мягких шагов собаки на влажной от ночной сырости дорожке сада.

По аллее, держась за мохнатую шею своего друга, шла слепая Милочка.

Ей не спалось эту последнюю ночь под родным кровом; она думала о том, как мучительна будет эта ужасная операция, которая откроет её мертвые глаза, но вместе с тем как чудно и огромно то светлое счастье, которое ждет ее за всеми этими ужасами. В результате операции она уже не сомневалась…

Она снова верила в судьбу, так недавно еще баловавшую ее. И теперь, подняв к небу бледное личико со слепыми, но все же прекрасными глазами, она доверяла кому-то Сильному и Справедливому свою молодую жизнь…

И не верующая до сих пор начинала верить. Как немощное дитя, которое жмется к матери, инстинктивно ища у неё поддержки, она стремилась теперь к великой защите Того, Кто, казалось ей, смотрит на нее с ночного неба золотыми глазами мерцающих звезд… Она не видела, но чувствовала это…