Разговор в беседке достиг её слуха.

— Тубо, Дож, — шепнула она насторожившей уши собаке, и ласково ведя рукой по её мохнатой спине, двинулась дальше.

И собака, поняв, чего желала госпожа, стала неслышной.

Тихо, тихо двигались они по аллее, и собака и девушка, прямо к беседке, за которой ясно слышались два голоса.

В то время, как Милочка была совсем близко, Ольга повторила свой вопрос Бронину:

— Почему вам не поехать следом за ними?

— Нет, нет, это невозможно! — вырвалось у него порывом.

— Но почему?

— Почему?.. Да, почему?..

Он мог, конечно, оправдаться тем, что на это не было желания Милочки, но язык не слушался рассудка.

А сердце говорило, — говорило красноречиво и пылко о том, что уедет он и не будет около него этой сильной, чистой девушки с её здоровыми идеями и здоровой красотой… Не будет этих необъяснимо-прелестных вечеров в темной беседке, ни этих белых энергичных рук и милого голоса так близко, близко от него.

«Боже мой! Боже мой! — ловил он себя на этой мысли. — Что я делаю! Счастье, созданное на горе Милочки!»

Так твердил рассудок… Но голос его был слаб в сравнении с голосом сердца… А эта чудная ночь так сильна к тому же своей подавляющей лаской!

И, не владея собой, он взял в свои её сильные руки и скорее простонал, чем сказал:

— Я люблю вас! Вас люблю я, поймите!

Ольга отодвинулась, взволнованная этим наплывом чувств, которых пугалась и желала тайно, и, качая головой, прошептала:

— Молчите, молчите ради Бога!

На минуту ужас захолодил её сердце при одной мысли о бедной слепой Милочке. Но только на минуту…