Виновных не нашли, да их и не так уж усердно искали, -- ведь араба все еще принято считать чем-то вроде законной добычи солдата.

В Париже -- не то. Здесь уж не пограбишь в свое удовольствие -- с саблей на боку и с револьвером в руке, на свободе, вдали от гражданского правосудия. Дюруа почувствовал, как все инстинкты унтер-офицера, развратившегося в покоренной стране, разом заговорили в нем. Право, это были счастливые годы. Как жаль, что он не остался в пустыне! Но он полагал, что здесь ему будет лучше. А вышло... Вышло черт знает что!

Точно желая убедиться, как сухо у него во рту, он, слегка прищелкнув, провел языком по небу.

Толпа скользила вокруг него, истомленная, вялая, а он, задевая встречных плечом и насвистывая веселые песенки, думал все о тем же: "Скоты! И ведь у каждого из этих болванов водятся деньги!" Мужчины, которых он толкал, огрызались, женщины бросали ему вслед: "Нахал!"

Он прошел мимо Водевиля и остановился против Американского кафе, подумывая, не выпить ли ему пива, -- до того мучила его жажда. Но прежде чем на это решиться, он взглянул на уличные часы с освещенным циферблатом. Было четверть десятого. Он знал себя: как только перед ним поставят кружку с пивом, он мигом осушит ее до дна. А что он будет делать до одиннадцати?

"Пройдусь до церкви Мадлен, -- сказал он себе, -- и не спеша двинусь обратно".

На углу площади Оперы он столкнулся с толстым молодым человеком, которого он где-то как будто видел.

Он пошел за ним, роясь в своих воспоминаниях и повторяя вполголоса:

-- Черт возьми, где же я встречался с этим субъектом?

Тщетно напрягал он мысль, как вдруг память его сотворила чудо, и этот же самый человек предстал перед ним менее толстым, более юным, одетым в гусарский мундир.