-- Да ведь это Форестье! -- вскрикнул Дюруа и, догнав его, хлопнул по плечу.

Тот обернулся, посмотрел на него и спросил?

-- Что вам угодно, сударь?

Дюруа засмеялся:

-- Не узнаешь?

-- Нет.

-- Жорж Дюруа, из шестого гусарского.

Форестье протянул ему обе руки:

-- А, дружище! Как поживаешь?

-- Превосходно, а ты?

-- Я, брат, так себе. Вообрази, грудь у меня стала точно из папье-маше, и кашляю я шесть месяцев в году, -- все это последствия бронхита, который я схватил четыре года назад в Буживале, как только вернулся во Францию.

-- Вот оно что! А вид у тебя здоровый.

Форестье, взяв старого товарища под руку, заговорил о своей болезни, о диагнозах и советах врачей, о том, как трудно ему, такому занятому, следовать их указаниям. Ему предписано провести зиму на юге, но разве это возможно? Он женат, он журналист, он занимает прекрасное положение.

-- Я заведую отделом политики во "Французской жизни", помещаю в "Спасении отчеты о заседаниях сената и время от времени даю литературную хронику в "Планету". Как видишь, я стал на ноги.

Дюруа с удивлением смотрел на него. Форестье сильно изменился, стал вполне зрелым человеком. Походка, манера держаться, костюм, брюшко -- все обличало в нем преуспевающего, самоуверенного господина, любящего плотно покушать. А прежде это был худой, тонкий и стройный юноша, ветрогон, забияка, непоседа, горлан. За три года Париж сделал из него совсем другого человека -- степенного, тучного, с сединой на висках, хотя ему было не больше двадцати семи лет.

-- Ты куда направляешься? -- спросил Форестье.

-- Никуда, -- ответил Дюруа, -- просто гуляю перед сном.

-- Что ж, может, проводишь меня в редакцию "Французской жизни"? Мне только просмотреть корректуру, а потом мы где-нибудь выпьем по кружке пива.

-- Идет.

И с той непринужденностью, которая так легко дается бывшим одноклассникам и однополчанам, они пошли под руку.