Стучу.

- Открыто! - не слишком гостеприимный женский голос с той стороны.

Входим. Комната кажется совсем мизерной. Это из-за шкафа, широкой кровати, двух столов и всякого барахла, непременного для создания так называемого уюта.

Ксюха возится у плиты, что-то варит. Павлик, конечно, лежит с книгой.

- С чем приперлись? - интересуется парикмахерша.

- Да вот... - я мнусь, а Леха хмуро молчит, навалившись спиной на дверь. Да зашли вот... Это самое, Паш...

Тот не реагирует. У него правило: дочитать абзац, заложить страницу старой двадцатипятирублевкой и тогда уж общаться с гостями.

Наконец-то оставил книгу, поднялся. Пожимает нам руки.

- Как дела? - говорит.

- М-м, так... У тебя, Паш, случайно не будет?.. - я щелкнул себя по горлу. - Позарез, а?

- Вы что! Мы с мамой и вкус забыли.

- О-ох, а травки бы?..

У Павлика на лице выражается недовольство. Он, ясное дело, курнул слегка, больше не хочется, да и халявщики кому ж приятны...

- Самим, парни, надо беспокоиться. Все пустыри позаросли - выходи и рви на здоровье.

- Да конечно, конечно, Паш, - виновато киваю, - каждый день собираемся, но все как-то... А тут подперло - сил нет... - Горько вздыхаю, голос делаю жалобным до предела: - Может, стаканчик в долг бы? Для кузьмича.

Ксюха смотрит воинственно, готова при первом же проявлении с моей стороны признаков наглости вышвырнуть в коридор. Но Павлик, спасибо ему, смягчается:

- Шалы могу отсыпать, этого не особо жалко. Я уж думал, плана хотите, шишек.

- Да нет, ты что, нет! - мямлю торопливо. - Шалы плохонькой, чтоб пожарить...

Ксюха повернулась спиной, намешивает в кастрюле свое варево. Павлик лезет под кровать. Достал сначала один матерчатый мешочек, помял, отложил в сторону. За ним другой - побольше. Развязывает тесемки.