— Гляди! Вчера посадила, боялась, что не примется, а он во как…

— Это хорошо, — одобрил Егор, — Надо в палисаде сирени да акации посадить, а за сараем садок завести.

Егор не верил, что дом, огород и сад заменят детей, но делал все так, чтобы у Варвары было больше забот, и часто твердил, что теперь им старость не страшна: свой дом, свой огород, а лет через пять и свой сад будет. Варвара подхватывала его слова и жила всеми жилочками.

Стены дома заголубели под ее руками, фундамент зазолотился охрой и красными разводами. На огороде перинами взбухали гряды. В палисаднике и во дворе - от ворот к осокорю и вокруг крылечка - зашевелились усики цветов.

Варвара до гудка выбегала за ворота, с дороги веником сметала на совок конский навоз, ссыпала его про запас в ящик за сараем, а часть клала в выкопанное вокруг осокоря блюдо земли и щедро поливала его:

— Расти.

И осокорь рос. До зимы во дворе держался запах сосновых стружек, а весной его залила терпкая осокоревая горечь. Посаженные Егором сирень, яблони, груши, крыжовник усеялись зелеными брызгами так, как в стужу мерещилось Варваре. Но радоваться зелени и солнцу ей мешала глухая тоска. Заскораживая гряды, она почувствовала в груди стеснение, кинула грабли и ощупала себя:

— Да нёужто понесла я?

И хотя все говорило, что да, понесла — не было кровей, не тянуло к еде, она кинулась в дом. Подрагивая, смерила себя пояском - незаметно; быстро надела бывшую недавно свободной юбку, продела под нее пальцы - как будто туже, и всплеснула руками:

— Ах, ты ж, миленький!..

Вынесла к осокорю стол, накрыла его праздничной скатертью, приготовила умыться и захлопотала с ужином.

По гудку распахнула калитку, стала в ней и в волнении глядела на приближающийся поток пиджаков, блуз и рубах. Они были в брызгах солнца и, мнилось, ждали, когда она скажет им о своей радости.