Матери было непонятно, зачем Свете присутствовать на похоронах, отвезла дочь к своей подруге Тамаре, которая весь день отвлекала Свету разговорами, мешая осмыслить мучительное восхищение братом. Мать приехала за ней поздним вечером.

— Девочка переживает. — Сказала подруга Регине.

— Да она как пень берёзовый, — слышится голос матери. — Равнодушная, может, и к лучшему… Вот у тебя Валя — тонкая, одухотворенная. Таких мужчины любят, а мою только хотеть будут.

— Сука. — Подумала Светлана. — Обрекла меня. А кто сказал, что я полюблю кого-то?! Буду трахаться с ними, за людей не считая.

— Но и у Светы есть свой шарм. Она порой хорошенькая как немецкая кукла. — Немецкие куклы с упругими каштановыми локонами и светло-персиковой кожей были у Вали. — Скажи, что ей надо одеваться женственнее, почему она всегда в брюках, в этих ужасных ботинках? — Снисходительно советовала подруга Регине.

Они приехали домой. Регина аккуратно припудрила веки и заново подкрасила глаза:

— По парку прогуляюсь, что-то сердце жмёт. К отцу не приставай сейчас.

Отчим лежал ничком на диване в глубине спальни.

За окном пересвистывались птицы. Кто-то заводил и не мог завести мотоцикл во дворе.

— С толкача давай попробуем. Садись, подтолкну…

Всё вокруг страшно именно потому, что ничего не изменилось, хотя, кажется, должно было измениться после Сашиной смерти.

В комнате сумрачно и пусто, их окна — на восток, и сейчас на закате она видит на фоне темного неба оранжевые дома, озаренные последними лучами.

Света берёт Сашину черную куртку, тяжелую, с металлическими заклёпками, забивается с ногами в глубокое кресло и сидит, прижимая её к груди, «взглядом мертвеца» уткнувшись в противоположную стену. Её пальцы гладят холодную кожу куртки, как будто это живое существо. Она вдыхает едва ощутимый запах сигарет, бензина и тела, которое всегда было недоступно для неё, а было бы доступно — не любила.