— Уважаемые мусульмане! Этот гаденыш спешил сообщить неверным о нашем прибытии к вам в гости… Думаю, что будет справедливо, если за тяжкий грех перед аллахом его покарает рука самого отца… Верно я говорю? — спросил он толпу.

Ответа не последовало, только плотнее к матерям прижимались дети, опустили глаза в землю мужчины.

— Молчите?.. Ну, ну… Ваш староста клялся, что он не безбожник, а настоящий правоверный мусульманин… А ну, староста, докажи это нам, надевай петлю на шею своему щенку!

Ахнула толпа, попятилась назад, староста упал в ноги:

— О могучий начальник! Пощади мальчонку! Повесь меня! Будь милосердным!

— Э, нет! Ты будешь жить!.. А мальчонку на сук. Не тяни время, староста. Мы спешим, берись за веревку, подведите к нему его гаденыша!

Двое душманов схватили Махаммада, легко, как пушинку, бросили к отцу. Он не кричал, не плакал… Просто онемел от страха.

И вдруг сухой, раскатистый выстрел. Али Шах присел на корточки, судорожно стал расстегивать кобуру… Пальцы не слушались. Звериный страх вошел в его душу, сковал тело. Но пуля только обожгла висок Али Шаха и пронеслась мимо. Сетка чадры помешала быть глазу метким. Огненная лихорадка от материнской муки ослабила, сделала неустойчивой руку, державшую пистолет. Надо стрелять еще, толпа расступилась, но у женщины не было уже сил нажать на спусковой крючок.

Наконец расстегнулась кобура… И он закричал истошно, хрипло:

— Огонь! Огонь! Всех! Всех! Огонь!

Душманы не пощадили никого. От теплой крови растаял снег, где лежали убитые. Мы опоздали. Банда ушла, растворилась в вихре пурги.

— Рафик командир! Он жив!.. Он жив! — Это кричит наш санитар отряда Нарзула. Ему поручено осмотреть убитых, составить обвинительный акт злодеяний душманов.