Едва уловимо биение сердца, но жизнь не покидает маленькое, худое, скрюченное калачиком тельце Махаммада. Солдаты бережно перенесли мальчика в одну из осиротевших хижин, уложили на шинели.

Он был без сознания. Нарзула перебинтовал Махаммада, щупает пульс и с тревогой качает головой.

— Ну, как Нарзула? Будет жить? — спрашиваю я санитара.

— Совсем плох. Нужна срочная операция. Я ничего сделать не могу… Понимаете, не могу, рафик командир, — удрученный своим бессилием, с горечью оправдывается Нарзула.

Я понимаю его. Он недавно окончил всего-навсего трехмесячные курсы санинструкторов. Умел крепко раны перевязать, ногу при вывихе вправить, укол сделать. Но здесь нужен был опытный врач-хирург. А где его найдешь в этом высокогорном кишлаке?

В соседней комнате радист, подобрав под себя ноги, пытается установить связь со штабом полка. Надо сообщить сведения о противнике. Как-то попытаться спасти мальчика. Не то пурга мешает, не то сели батареи — в эфире один треск, никто не выходит с нами на связь. А мальчику все хуже и хуже. И вдруг радист поднял руку, просит тишины. Слушает внимательно, что-то записывает в блокнот. Поплотнее прижал наушники, сам заработал на ключе, заговорил на своем языке в эфире. Значит, с рацией все в порядке. Связист повеселел, докладывает с улыбкой.

— На связи советские товарищи! Что прикажете доложить?

А я, признаться, и не знаю, что сказать советским товарищам. Попросить, чтобы прислали вертолет, врача для Махаммада? Но вправе ли я рисковать жизнью нескольких советских воинов, чтобы попытаться спасти жизнь одному мальчику? Кто может летать в такую погоду? Вон как завывает ветер за стенами. А радист словно мысли мои читает — говорит с уверенностью, как само собой разумеющееся:

— Они могут… Я видел… Летают в такую погоду… Они же русские!