– На площадке? – спросила Лида.
– Да. Когда ты вынимала ключ из сумочки. В этом было что-то окончательно мирное и убедительное.
Лида улыбнулась и положила голову мне на колени.
– Вот мы и вместе, – прошептала она.
Я положил руки на её голову, и мне было хорошо от сознания, что мы вместе и уже никто не сможет разлучить нас, никто не постучит в дверь и не позовёт меня.
Я посмотрел в окно и увидел, что по узкой полоске залива движется что-то белое, похожее на развёрнутый платок. «Парус, – подумал я, – очевидно, яхта».
Парус все скользил и скользил, уходя вдаль, и скоро стал едва заметным в белом, прозрачном тумане…
Наступила ночь, белая, весенняя ночь, и всё, что я видел в окне: стены домов, карнизы, углы, ручки дверей, уличные тумбы – все приобрело какую-то неестественную рельефность.
Было очень тихо, и только откуда-то издалека доносился шум Кировского завода. Я посмотрел в ту сторону, где раньше были траншеи врага. Теперь там всё было залито белым волшебным светом, и казалось, что это и есть цвет безмятежного покоя и счастья.
«Неужели все это правда, – подумал я, – всё это – наша комната, и белая ночь, и Лида, моя Лида, – здесь со мной, и так будет всегда?»
– Я так ждала тебя, – проговорила Лида, поднимая голову, – мне так хотелось поговорить с тобой.
– А ты заметила, – отозвался я, – что вот мы уже целый день вместе, а так ни о чём толковом и не поговорили?
– Да, – согласилась Лида, – и тогда, зимой, тоже так было.
– Это потому, что все эти годы мы не принадлежали друг другу. Когда мы встречались, это были короткие встречи, нас могли каждую минуту разлучить. Но сейчас никто не сможет помешать нам.
Лида ничего не ответила. Потом сказала:
– А Ирина… кажется, влюблена.
– Влюблена?
Вот это уже было для меня полной неожиданностью. Я мог представить себе всё что угодно, кроме влюблённой Ирины. В моей памяти она осталась строгой, непримиримой, недоступной никаким личным радостям, оставшейся наедине со своим горем.