В день, когда появился Генри, кабинет Иеремии состоял из куска фанеры, положенного на двух деревянных лошадок и служившего ему столом, и единственного стула, — ни стен, ни потолка, а под ногами вместо ковра солома да конский помет на краю поляны, которую он облюбовал для представления. Генри появился ниоткуда. Позже кто-то рассказывал, что видел, как он в одиночестве бредет издалека по дороге, кто-то — как он выбирается из лощины, — историю его таинственного появления, завершившуюся столь же таинственным исчезновением четыре года спустя.

— Покажи-ка, что ты умеешь делать, — сказал ему Иеремия, весь из себя такой занятой.

Но у Генри — изможденного, дрожащего — ничего не получалось. Карты старой колоды, которую он вынул из кармана, посыпались, как конфетти, выскользнув из его трясущихся пальцев. В конце концов ему удалось открыть нужную карту, извлечь из воздуха цветок, превратить воду в вино. Но дело в том, что внешность у него была мало сказать впечатляющей: высокий, худой, мрачный — и черный. Чернокожий с зелеными глазами, негр, потому-то Иеремия все же взял его. Не мог не воспользоваться такой удивительной приманкой для своего цирка. Ведь что такое маг, право слово? Ничто, как обыкновенная корова — ничто. Но негр-маг или, скажем, корова о двух головах — совсем иное дело. Даже лучше, чем китаец-акробат. Иеремия чувствовал, что неспособность Генри продемонстрировать что-нибудь по-настоящему сногсшибательное (Генри видел в этом своего рода бессилие, наступающее после многолетней активности) на самом деле может обернуться в его пользу, по крайней мере в маленьких южных городишках, где Иеремия добывал средства к существованию. Итак, Иеремия взял его в труппу и не ошибся в расчете. Было уморительно смотреть, как не удаются трюки негру. Это утверждало в публике чувство собственного превосходства. Белый иллюзионист, который выступал бы подобно Генри, то есть путался бы в картах, ненароком придушил птичку в кармане, а распиливая женщину, едва взаправду не распилил ее (ее перебинтовали, и все обошлось), представлял бы собой печальное и жалкое зрелище обыкновенной бесталанности. Но Генри, Негр-Маг — совершенно невообразимый негр-маг, — это была потеха, которой публика не могла насытиться. Каждый вечер он собирал полный шатер.