Вельможа Багофан, спозаранку вызванный во дворец, был полон тревоги и ломал голову над тем, что могло случиться. Его так бесцеремонно подняли с постели, что можно было не сомневаться — он попал в немилость. Вот почему знатный перс Багофан мысленно взмолился Ахурамазде, когда стража раскрыла перед ним двери в тронный зал.

Просторный покой, весь пронизанный тонкими солнечными лучами, падавшими из окон под самым потолком, блистал позолотой на капителях колонн, сверкал белизной мрамора; на стенах искрились золототканые тяжелые занавески. Медные быки и грифоны хищно взирали с выступов стен на согбенную спину Багофана, остановившегося перед троном.

По этикету первым должен был заговорить евнух Гиетан, обратившись к явившемуся на зов царицы, но произошло непредвиденное. Царица заговорила первой, не скрывая гнева и раздражения:

— Распрямись и посмотри мне в глаза, изменник! Я верила тебе, Багофан, а ты лгал мне и плел козни за моей спиной. Мне следовало бы без лишних разговоров казнить тебя, но я все же решила выслушать твои оправдательные речи.

— В чем моя вина, повелительница? — смиренным голосом спросил Багофан, встретившись взглядом с царицей. Он был бледен, но выглядел спокойным.

Это слегка смягчило Лаодику, которая нетерпеливым жестом велела дальше говорить Гистану.

Кроме евнуха Гистана возле царского трона стояли секретарь царицы грек Дионисий, начальник телохранителей македонец Мнаситей и гаушака Гергис, родом из армян.

Позади трона теснились опахалоносцы, жезлоносцы, предсказатель и посыльный царицы.

Все присутствующие были хорошо известны Багофану.

По должности, пожалуй, только Гиетан был выше Багофана, являвшегося хазарапатом. Иными словами, бьш верховным надзирателем за всеми чиновниками и государственной канцелярией.

Никто не осмеливался взглянуть в лицо Багофану, дабы не рассердить царицу. И только чернобородый Гергис пристально всматривался в Багофана, словно подозревал его в чем-то.