Поэтому рассказывать о своем доме мне трудно, так как иногда, думая о нем, несмотря на идеализированные в ссылке воспоминания, я чувствую в себе что-то очень хрупкое и чувствительное, – будь я религиозен, можно было бы назвать это моей душой, – то, что привязано к могучим лошадям, скачущим в разные стороны.

И вот я попал из Монтевидео в Лондон, с несколькими остановками по пути. И стал невидимкой. Если кто-то хочет научиться быть невидимкой, ему достаточно взять в руки швабру и ведро. Это может оказаться не так уж плохо. Иногда меня радовала моя невидимость. Я мыл туалеты и подметал пол на станциях метро, в банках, редакциях газет и университетах. Я даже подметал кабинет преподавателя университета, там висела большая карта Уругвая и была целая полка книг по истории наших знаменитых тупамарос. Сейчас я работаю в офисе телекомпании, и это легкая работа, потому что я здесь старший, хотя и получаю немногим больше, а иногда по ночам я мою туалеты в ночном клубе с крайне обманчивым названием «Sublime». По-английски это произносится «саблайм» и обозначает что-то вроде «величественный, возвышенный, грандиозный», хотя ничего подобного тут нет и в помине.

Я рад, что работаю с соотечественником, тоже уругвайцем. Как и многие другие молодые уругвайцы, он больше не живет на родине. Правда, нас тут не так много, и по численности мы безнадежно уступаем нигерийцам и колумбийцам, поэтому мне приятно работать вместе с Франсиско Гонсалесом, или, как его жестоко, но с юмором называют колумбийцы, Pobre Poncho

Однако в Лондоне произошло непредвиденное. Иллюзии развеялись, все стало выглядеть в ином свете, и бедный Панчо лишился обаяния новизны. Достаточно сказать, что умение произнести «это дверь» или «сахар, пожалуйста» и ничего больше по-английски – очаровательно в Южной Америке, но не в этом огромном городе, где парень стал лишь еще одним глупым и смущенным иммигрантом.