В толпе зашумели:

— Что это?.. Что он делает?..

— Тише!

— Боже милосердный, смилуйся! — стонал раненый, рыдая от боли.

— Иду! Иду! — крикнул Михалко и подошел к развалинам.

— Оба пропадете! — ужаснулся плотник.

Михалко был уже возле несчастного. Он увидел раздробленные ноги, лужу крови — и у него потемнело в глазах.

— Братец ты мой! Братец! — прошептал раненый и обнял его колени.

Парень поддел жердью балки и отчаянным усилием приподнял ее. Раздался треск, и с высоты второго этажа упало несколько кирпичей.

— Валится! — вскрикнули каменщики, разбегаясь.

Но Михалко не слышал, не думал, не чувствовал ничего. Сильным плечом он снова нажал на жердь — и сдвинул балку с раздавленных ног Енджея. Сверху посыпались куски кирпичей. Красная пыль заклубилась, сгустилась и наполнила все здание. Среди развалин слышалась какая-то возня. Раненый громче застонал и внезапно затих.

Из пролома в стене показался Михалко: он шел согнувшись, с трудом неся раненого. Потихоньку переступив опасную черту, он остановился перед толпой и с наивной радостью закричал:

— Едет!.. Едет!.. Только один сапог у него там остался!..

Каменщики подхватили потерявшего сознание раненого и осторожно понесли в ближайшие ворота.

— Воды!.. — кричали они.

— Уксусу!..

— Доктора!..

Михалко поплелся за ними, думая: «Вот ведь какой хороший народ в Варшаве, дай боже!»

Заметив, что руки у него испачканы кровью, он обмыл их в луже и остановился у ворот, куда внесли раненого. Внутрь Михалко не пробовал протолкаться. Доктор он, что ли? Разве может он ему помочь?

Тем временем на улице становилось все людней. Бежали любопытные, мчались пролетки, а вдали уже звенели колокольчики пожарной команды, которую кто-то успел вызвать.

Новая толпа, толпа зевак, жадных до впечатлений, собралась у ворот, и кто погорячее — кулаками прокладывали себе дорогу, чтобы увидеть кровавое происшествие.