Михалко онемел.

— А ты ступай домой, идем! — обратилась она к мастеровому, беря его под руку. — С чего это всякий будет тебя на улице срамить…

Мастеровой вырвался и сказал со смехом:

— Ты иди, иди к нему! Он тебя бить не будет. Он ведь тебе и деньги давал…

— И-и-и!.. Да перестань ты… — рассердилась девушка и пошла вперед.

— Видишь, с бабой надо, как с собакой! — сказал мастеровой, показывая на девушку. — Лупи ее, так она за тобой и в огонь пойдет.

И исчез. Только злобный смех его все еще раздавался в ночной тишине.

Михалко стоял, глядя им вслед и прислушиваясь. Потом вернулся к лесам и долго смотрел на то место, где еще недавно сидела девушка.

В голове у него мутилось, в груди не хватало воздуха. Только что обещала любить его одного — и сейчас же ушла. Только что он был так счастлив, так хорошо ему было с живым существом, да еще с девушкой, а теперь — так пусто и грустно.

Почему она ушла?.. Видно, такова ее воля, так ей нравится! Что же он может поделать, хотя и добрый он и сильный?.. Инстинктивно он уважал девушку за ее привязанность к мастеровому, не сердился, что она не сдержала обещания, и не думал силой навязывать ей свои чувства. Но, несмотря на это, ему было так жалко, что она ушла, так жалко…

Изъеденными известью руками Михалко вытер глаза, поднял свою сермягу, распростертую на куче кирпича и еще, казалось, теплую. Снова он вышел на улицу, постоял там. Ничего не видно, только сквозь туман поблескивают красные огоньки фонарей.

Михалко вернулся в холодное здание и улегся на земле. Но ему не спалось, он тяжело вздыхал и томился в одиночестве, тоскуя по своей подруге.

По своей — ведь она же сама ему сказала, что только его будет любить.

На другой день, как обычно, парень принялся за работу.

Но работа не спорилась. Он чувствовал усталость, да и постройка эта ему опротивела. Куда бы он ни ступил, чего бы ни коснулся, на что бы ни посмотрел, все напоминало ему девушку и горькое его разочарование. Люди тоже насмехались над ним и приставали: