- Что же мне, тоже прикажешь на крышу бежать, а? Проволоку, ты там вроде бы почти что скрутил. Больно мне, понимаешь ты? Тебе ещё больнее, я знаю, но и мне хреново, как никогда не было ещё, один раз только так же вот плохо было мне и не хочу я, чтобы так было и с тобой! Эх ты, Ил-Илья!

Я ни шиша не понимаю из его сбивчивых, горячих, горячечных даже каких-то слов, но от того, как он всё это сейчас говорит, мне становится почему-то ещё страшнее.

- Ну всё, сказал же я, всё... Ну не буду я больше тебя доставать, обещаю. Слышишь, Миша... - я впервые называю пацана по имени и делаю это без усилия, это получается как-то само собой. - Миша, пусти, пошли...

Он всё так же, не отрываясь, смотрит мне прямо в глаза, его лицо напряжённо застыло, но постепенно оно смягчается, в серых ясных глазах появляется... облегчение, что ли.

- Правда? - ещё тише говорит он. - Ты знаешь, Ил, я сразу тебя не разглядел, только наверху, на крыше... Пошли, пошли... Ну вот, а когда разглядел, то чуть было сам с этой долбаной крыши не прыгнул. Стыдно мне стало, - жуть просто! Как будто бы там меня, вместе с тобой...

Мы медленно идём к моему дому. Я громко, опять с проклятым всхлипом, вздыхаю.

- Ой! Извини, я не хотел. Я больше даже не вспомню никогда об этом, клянусь тебе, Илья!

Мы, завернув за угол, направляемся к моему дому. Уже совсем темно, хотя нет, не темно, - продолжающий идти снег, и тот, что уже лежит на земле, снежинкой к снежинке собравшийся в порядочные уже сугробы, весь он как будто бы светится сам по себе, каким-то невиданным, неземным светом. Небо тоже не тёмное, - оно всё превратилось в огромный вогнутый неяркий плафон, отлитый из старого, тускловатого серебра, такого же, как у нас дома на окладе прабабушкиной венчальной иконы.

- Красиво как! - не могу удержаться я.

- Красиво, - соглашается Мишка. - Как в сказке, правда?