Устя замолкла, сменила на плите утюги. Обмакнула пальцы в миске с водой, начала брызгать на простыню, которую приготовила для глажки.

— А вот сгинул Митя, и переменился отец. Разом постарел, одинокий какой-то стал. Да-а, два века не изживешь, две молодости не перейдешь. Бывало, прежде смеялся, всякие шутки они с Митей выстраивали — ракеты, воздушные шары, моторные лодки, — а теперь, значит, работа весь свет заслонила.

В прихожей позвонили.

— Кто еще к нам припожаловал? — Устя расправила передник, пригладила волосы, пошла открывать.

— Да что ж это вы! — заговорила она удивленно. — Неужто в театре так все представление и кончилось?

— Нет, не кончилось, Устинья Андреевна, — узнала Катя голос отца.

— Пьеса неинтересная, мы и уехали из театра.

Это был уже голос мамы.

Катя выбежала встречать.

— Не спишь еще? — сказал отец, снимая пальто. — А пора бы.

Все направились в столовую. Из-за плотно закрытой двери доносились голоса. Звонка там не расслышали.

Никодим Родионович приостановился, потом резко толкнул дверь.

Ванда Егоровна, Арсений и Лариса сидели у стола. При появлении Никодима Родионовича Ванда Егоровна замолкла на полуфразе. Лариса начала поправлять в ушах серьги. Арсений зажег для чего-то спичку, коробок которых вертел в пальцах.

— Пресс-конференция, — сказал Никодим Родионович. — Ну-ну, продолжайте, — и усталой походкой прошел к себе в кабинет.

Катя сидит в кресле в кабинете отца.

В квартире тихо и пустынно. Арсений ушел к «своей чернильнице», мама с Вандой Егоровной поехали за город, в деревню к какой-то тетке-знахарке, а Лариса с Витошей отправились закупать составные части для мазей и кремов.