Там меня ждала мать, заболевшая в Англии. Паз и я ходили за ней до самой ее смерти, которую ускорила неудача предпринятого нами восстания. Мы покинули Лондон, и я увез Паза во Францию. Пережитые вместе превратности судьбы сроднили нас. Двадцати двух лет я очутился в Париже, имея шестьдесят с чем-то тысяч годового дохода, не считая остатков суммы, вырученной матерью от продажи фамильных бриллиантов и картин; я решил, прежде чем начать рассеянный образ жизни, обеспечить Паза. Не раз я видел печаль во взгляде капитана, а иногда в глазах его сверкали слезы. У меня были случаи оценить благородство, чистоту, великодушие его души. Может быть, его мучило, что он в неоплатном долгу перед человеком на шесть лет моложе его. Я был легкомыслен и беспечен, как и всякий в моем возрасте, я мог проиграться дотла, запутаться в сетях, расставленных парижанками, в один прекрасный день мы могли расстаться с Пазом. Хоть я и давал себе слово удовлетворять все его нужды, я предвидел всякие случайности и боялся, что позабуду или не смогу выплачивать Пазу его пенсию. Словом, ангел мой, я хотел избавить его от неприятной, стеснительной, унизительной необходимости обращаться ко мне с просьбами денег или тщетно искать в минуту отчаяния своего друга. Итак, однажды утром, после завтрака, когда мы курили трубки, протянув ноги к камину, я, краснея, осторожно, со всякими оговорками, ибо видел, что он с беспокойством смотрит на меня, вручил ему обязательство, обеспечивающее предъявителю две тысячи четыреста франков ренты…

Клемантина встала, подошла к мужу, села к нему на колени, обвила руками его шею и поцеловала в лоб со словами:

— Сокровище мое, как ты благороден! А что сказал Паз?

— Тадеуш побледнел и ничего не сказал… — ответил граф.

— А-а, его звать Тадеуш?

— Да, Тадеуш сложил чек и вернул его мне со словами: «Я думал, Адам, что мы друзья до гробовой доски и никогда не расстанемся; значит, я тебе надоел?» — «А, ты так меня понял, — сказал я, — хорошо, не будем больше подымать этот вопрос.