Наверно, поэтому он казался человеком очень неуверенным в себе, словно ступал по оледенелой земле, которая при каждом шаге грозила выскользнуть из-под ног. Но, как я уже сказал, поначалу, а это продолжалось довольно долго, я не замечал этой его раздвоенности и держал себя с ним, как человек, который заметил дверь, лишь получив от нее ключ, впрочем, в отношениях между людьми это бывает часто.

Уже при первом знакомстве было очевидно: Коленда не политический эмигрант, — политикой он не интересовался, впрочем, как и многим другим; в кино ходил редко, в театр — тоже, во всяком случае никогда об этом не упоминал. До чтения, думаю, он тоже был небольшой охотник, правда, как-то я видел в кармане его пальто «Paris Soir»

Что-то в этом роде я сказал ему не то при первой, не то при второй встрече, когда он уже в основном рассказал мне о себе.

— Доволен ли? Satisfait

— Раньше?

— Avant la guerre

— А сколько вам было лет, когда началась война?

— Dix-neuf ans

— Немного.

— Да, немного. Но я не потому не задумывался над тем, доволен ли я своей жизнью.

— Наверно, это само собой разумелось.

— Сердце у меня тогда было здоровое, вот почему.

Тогда он впервые упомянул про сердце, и я спросил, на что он жалуется.

— Давление у меня.

— Высокое?

— По ночам не сплю, но это не от давления.

— А у врача вы были?

— Врачи мне не помогут.

«Типичный ипохондрик», — подумал я, а он допил свой ликер — время было послеполуденное — и посмотрел на часы.

— Il faut travailler

— Поживу еще какое-то время, — ответил я, потому что сам ничего определенного не знал.

Случилось так, что в начале Нового года я уехал на две недели к друзьям в деревню под Арль и, вернувшись в середине января, чуть ли не в первый же день наткнулся в бистро на Коленду, который, когда я вошел, допивал свой ликер и на мое предложение составить мне компанию ответил отказом.