— Je ne peux pas boire

— Из-за давления?

— Раньше я мог выпить много и не пьянел, а теперь — не могу. Что, в Польше по-прежнему много пьют?

— Пожалуй, да.

— Помню, отец мой наливал себе водку в баночку из-под горчицы.

— В такую маленькую?

— Ага. А я смолоду литр водки мог выпить и даже больше, в оккупацию самогон пил, но пьяницей не был, — в одиночку никогда не выпивал, только в компании с приятелями. Mais apres la querre c'estfini!

Я сказал ему, где был.

— Деревня. Я уже даже не помню, как выглядит настоящая деревня.

— А где вы проводите отпуск?

— Я не беру отпуск.

— Как это?

— Раньше брал, еще после войны брал, а теперь уже много лет не беру. Moi, je dois travailler

— Наверно, от переутомления?

— От переутомления?

— Ну да, работаете без отпуска.

— Ah, non, non!

— А какого мнения на этот счет ваш врач?

— Доктор Корто? Если послушать его, мне уже давно следовало стать рантье. В последний раз, когда я у него был месяца два назад, он мне прямо сказал: мсье Коленда, будь вы человеком благоразумным, вы как можно скорей продали бы свою квартиру и купили где-нибудь в живописной местности небольшое кафе, им занялась бы ваша жена, а вы удили бы рыбу, прогуливались, болтали с соседями, по вечерам телевизор смотрели и несколько робберов в вист тоже можно сыграть.

— Может, он прав?

— Жермен тоже так считает.

— Вот видите!

— Non, non, cher monsieur

Если не считать последнего, это был, пожалуй, единственный разговор с Колендой, который я запомнил почти дословно, а было их немало, но они расплылись в памяти, как сырые подтеки на потолке. Помню только, что речь постоянно заходила о его больном сердце, подверженном какой-то таинственной опасности, которая отнюдь не сводилась к хроническому заболеванию, ощущалась и эта зыбкая раздвоенность между настоящим и прошедшим временем, жаловался он и на мучивший его конъюнктивит, упоминал о мелких домашних неурядицах, но чаще всего мы говорили о погоде, о парижском климате.