-- Заходи, пожалуйста.

Он зажег полный свет, и фарфоровые белочки, притаившиеся между пузырьками, стали протирать глаза сонными лапками: они решили, что наступило утро.

-- Извините, старина, что так поздно, -- сказал, входя, Великий Завистник. -- Что-то не спится, черт побери. Решил узнать, как ваши делишки, и кстати прихватить у вас какую-нибудь микстурку, чтобы поскорее уснуть. Нет ли у вас чего-нибудь новенького, дружище?

-- Хм... новенького? Надо подумать.

Великий Завистник устало опустился в кресло. Пожалуй, он не был похож на Великого Завистника в эту минуту. Он вздыхал, и левая ноздря у него не раздувалась, как всегда, а уныло запала.

-- А вы молодец, как я посмотрю, -- сказал он, глядя, как Лекарь-Аптекарь, быстренько вскарабкавшись по лесенке, сунул свой длинный нос сначала в одну бутылку, а потом в другую. -Интересно, знаете ли вы, что такое скука?

-- Аптекарю очень нужен нос, -- не расслышав, ответил Лекарь-Аптекарь.

-- Скука, я говорю.

-- Скука? Скука, нет, не нужна. Нос и руки.

-- Я смертельно скучаю, старый глухарь, -- сказал Великий Завистник. -- Все мне врут, и, кроме дочки, меня никто не любит. А ты думаешь, мне не хочется, чтобы меня любили, старик? (В минуту откровенности он любил называть подчиненных на "ты".) Очень хочется, потому что, если подумать, -- я совсем неплохой человек.

Лекарь-Аптекарь промолчал. Он был занят -- взвешивал маковый настой и перемешивал его с липовым медом.

-- Ты думаешь, мне так уж хочется, чтобы этот мазилка умер? -- продолжал Великий Завистник (так он называл Таниного отца). -- Ничуть! Все равно ему уже никогда больше не придется нырять. Что касается его чудес, честно скажу, -- не могу согласиться. Я видел его картины. Ничего особенного: холст, рама и краски.

Лекарь-Аптекарь молчал. Он размешивал микстуру стеклянной палочкой и старался не подсыпать в нее крысиного яду.