Но пока вспоминать еще рано. Надо хотя бы обогреться, обсушиться, передохнуть.

Девять измученных бойцов забрались на высокое крыльцо и вторглись в огромные сени, разделившие избу на две половины - направо дверь и налево дверь. Налево дверь наглухо затворена, не достучишься, а ломать ее нелегко. Да и незачем ломать: направо дверь открыта. Здесь, должно быть, гостевая половина. В ней просторно и не холодно. На столе - потушенная лампа, на полу - солома. В углу - иконы.

Ни у кого уже не было сил лезть на широкую, чуть теплую печь. Полез один Семка Галкин. Он забился в самый теплый угол. Остальные полегли на полу.

Они, думалось, теперь будут спать неделю, месяц, год, пока не отдохнут, не наберутся сил.

Но вот метель утихла, и внезапная тишина разбудила людей. Снова уснуть было невозможно: в духоте разомлевшее тело стало ныть и зудеть.

Им бы в баню сейчас хорошо. У сибиряков баня - первое средство от всех болезней, даже от тоски. Но где ее искать тут, баню?

Люди лежали в разных углах и молчали. Не хотелось ни говорить, ни думать. И спать не хотелось. А надо бы спать: впереди еще ночь длинная.

На печке зашевелился Семка Галкин. Он почесался, повздыхал. Потом неожиданно громко чихнул и сказал сам себе:

- Будьте здоровы, Семен Терентьич! Двести бы тысяч вам на мелкие расходы!

И, по-стариковски солидно крякая, слез с печки.

В избе по-прежнему было темно и тихо. Только пол скрипел под ногами.

Семка лениво потянулся, сладко зевнул и сказал, вздыхая:

- Н-да... Выходит, правильно говорится в песне: судьба играет человеком, она изменчива всегда - то вознесет его высоко, то опять же бросит в бездну навсегда.

Никто не отозвался.

Осторожно шагая, чтобы не наступить на лежащих на полу, Семка пробрался на середину избы, нашарил на столе у стены лампу, зажег ее и, сев на табуретку, стащил с себя рубаху.