Лампа слабо горела. Семка подкручивал фитиль и все ближе придвигался к лампе, как бы стараясь собрать в свою давно не стиранную рубаху весь ее бедный свет.

Вдруг он услышал у себя за спиной сердитый голос:

- Застишь!

Семка вздрогнул и оглянулся. Около него, неслышно придвинувшись, уже сидел, также сняв рубаху, старик Захарычев. Он ворчал:

- Ты что ж думаешь, французский крендель, для тебя, что ли, одного лампа поставлена?

- Я ничего не думаю, - сказал Семка, - я только удивляюсь: неужели ж она сейчас потухнет? - И кивнул на лампу. - Керосину-то в ней самая чуточка.

Но старик Захарычев, занятый своим делом, промолчал. И все остальные, собравшиеся вокруг лампы, промолчали.

Семка опять вздохнул. Потом, ни к кому не обращаясь, уж совсем некстати сообщил:

- Мамаша моя, Прасковья Федоровна Галкина, живет в Иркутске, на Шалашниковской улице. Ежели кто поедет в наш город, могу дать точный адрес...

Все, наверно, оставили где-нибудь мамашу, жену или отца. Но Семка Галкин заговорил о своей матери так, точно равной ей не было. Очень, оказывается, выдающаяся у него мамаша. Он вспомнил, какие она делала пельмени, какие шаньги пекла. Но эти воспоминания о пельменях и шаньгах были, как видно, неприятны людям, сидевшим вокруг лампы. Обременительны иногда для солдатских сердец мирные воспоминания.

- Будет брехать-то ерунду! - поглядел на Семку искоса рыжий мужик Енотов Яков. - Для чего это нужны глупости про пельмени, когда их нету и не предвидится в скором времени?

- А вот я, может, на побывку в Иркутск поеду, - сказал Семка. - Может, меня специально отпустят из отряда на побывку. Неужели же меня моя мамаша не покормит в таком случае пельменями?

- Она что, купчиха, твоя мамаша? - сердито спросил старик Захарычев.

- Зачем купчиха? - обиделся Семка. - Она обыкновенная женщина. На кожевенном заводе работает...