Последнее время я не опускалась до барменов или официантов – эта публика осталась в прошлом. Парни такого сорта вечно недовольны своей работой, сколько бы им ни платили. Я решительно перевернула страницу моей жизни, на которой кантовались все эти художники/писатели/музыканты… Достаточно покувыркавшись с ними в свои безумные двадцать, я завязала, когда мне стукнуло тридцать три: эти типы явно начинали угрожать моему благополучию. У меня замечательная работа и отличная зарплата, а такое сочетание рано или поздно становится красной тряпкой для любой творческой натуры.

Том явно решил меня снять и одним своим намерением купил меня с потрохами. Он был как большой сочный ломоть мяса, в который можно вонзить зубы, но который не прокусишь насквозь. Пока я спорила с собой по поводу обета не связываться с барменами, Том откинул со лба прядь густых светлых волос и сообщил:

– Я больше не работаю в «Самсаре».

– Да? – осторожно спросила я.

– Ага. С меня хватит. Теперь вечеринки устраиваю. Вот эту, например.

– Надоело запоминать, что пьют всякие там рекламщики? – не смогла я удержаться от насмешки.

Ладно, устроитель вечеринок – это куда ни шло.

– Из меня бы все равно не получился хороший бармен, – сказал он весело. – Я столько бутылок кокнул, жуть! А на одном мальчишеском обаянии далеко не уедешь.

– И смешной вдобавок, – вырвалось у меня.

– Вдобавок? К чему?

Я оглядела его – снизу вверх. Он был замечательно долговяз. Так и подмывало сообщить ему об этом. Но, похоже, тогда я рисковала нарваться на смущение.

– К умению смешивать отличный мартини, – усмехнулась я.

– Неужели помните? – Том был до жути польщен. Господи, до чего же он похож на щенка, который унюхал, что у тебя есть для него угощение, и теперь суетится у твоих ног, высунув язык в предвкушении! Ну кто сможет отказать такому существу в крупице любви?

– Да уж, помню, – ответила я.

И правда, в памяти наконец всплыли и эта взлохмаченная соломенная челка, и эти неуклюже-завораживающие движения.