Вот и нынче, только садясь за утренний чай, он удосужился раскрыть латинскую грамматику Михайловского, чтобы подучить заданный урок. Мать протянула стакан чаю. Стакан тихо звенел на блюдце. Рука, державшая его, дрожала. Суставы пальцев заметно припухли. Илюша взял стакан из рук матери и, нахмурясь, кивнул на припухшие пальцы:

— Опять большая стирка?

Софья Моисеевна долила чайник и поставила его на конфорку тусклого, помятого в боках самовара.

— Ну-ну, — сказала она примирительно, — всё уже давно кончено, о чем тут говорить.

Илюша уткнулся в грамматику. Крутые дуги темных бровей сошлись у переносицы. Софья Моисеевна сунула руки под фартук. Звонко, на всю комнату чихнул в постели Данька. Илюша поднял голову, только сейчас заметив, что брата нет за столом.

— Почему Данька не встает? Он опоздает в школу.

Софья Моисеевна, словно не слыша Илюшиных слов, озабоченно наморщила лоб:

— Он уже чихает. Этого ещё не хватало.

Илюша посмотрел на Даньку. Данька спрятал голову под одеяло. Илюша встал из-за стола, торопливо собрал книжки и надел серую, с выцветшими лацканами шинель. Данька высунул из-под одеяла голову с растрепанными, свалявшимися волосами и плутовски подмигнул брату. Илюша повернулся к матери:

— Ты говоришь, он болен? А по-моему, он просто притворяется.

Софья Моисеевна подошла к Данькиной постели и заботливо поправила сползающее одеяло.

— Всё равно ему не в чем идти в школу.

Она нагнулась и подняла с полу Данькин башмак. Он выглядел маленьким сморщенным зверенышем. Белым оскалом торчали обнажившиеся деревянные шпильки. Илюша посмотрел на разверстую башмачную пасть и досадливо поморщился. Софья Моисеевна опустила башмак на пол.